Глава III

Микэко умерла, с Куро я так и не подружился, поэтому чувствую себя весьма одиноко, но, к счастью, знакомство с людьми скрашивает одиночество. Недавно один человек прислал хозяину письмо, в котором просит мою фотографию. А на днях кто-то специально для меня привез из Окаяма знаменитые кибиданго [49]. По мере того как растет внимание со стороны людей к моей особе, я постепенно забываю, что я кот. У меня такое ощущение, словно я незаметно для самого себя стал гораздо ближе к людям, чем к кошкам, и в последнее время мне уже совсем не хочется, скажем, созывать своих соплеменников и мериться силами с двуногими господами. Более того, я так изменился, что временами даже начинаю считать себя членом человеческого рода, и это внушает мне уверенность в моем будущем. Я вовсе не хочу сказать, что презираю своих соплеменников; просто вполне естественно, что я чувствую себя более спокойно, когда поступаю в соответствии со своей натурой, и мне бывает очень неприятно, если это истолковывают как измену, лицемерие или предательство. А ведь найдется немало людей с унылым, неуживчивым характером, которые только и ждут, чтобы изругать человека всевозможными мерзкими словами. Не могу же я, освободившись от кошачьих привычек, без конца возиться только с кошками. И все же мне хотелось бы с достоинством, равным человеческому, сказать свое слово об их внутренней сущности, их речах и поступках. Это было бы совсем не трудно. Мне только очень больно, что хозяин, несмотря на всю глубину моих познаний, обращается со мной, как с самым обыкновенным котенком, — не сказав мне ни слова, он без всякого зазрения совести съел кибиданго. И снимка моего он еще не сделал, и не отослал его по назначению. Этим я, конечно, тоже весьма недоволен, но что поделаешь — хозяин есть хозяин, а я есть я, и мы, естественно, расходимся во взглядах. Я почти окончательно превратился в человека, и поэтому мне довольно трудно писать о поступках кошек, с которыми я теперь не поддерживаю никаких отношений. Позвольте мне ограничиться описанием образа жизни господ Мэйтэя и Кангэцу.

Сегодня воскресенье, прекрасный солнечный день. Хозяин вышел из кабинета, поставил рядом со мной тушечницу и положил стопку бумаги, а сам улегся на живот и принялся что-то мурлыкать себе под нос. «Наверное, собирается писать, вот и издает такие чудные звуки», — решил я и стал внимательно наблюдать, что будет дальше.
Через некоторое время он вывел жирные иероглифы: «Воскурю благовония». «Что же это будет, хайку? Слова-то какие — „воскурю благовония“, слишком они изящны для хозяина», — мелькнула у меня мысль, но он уже оставил «благовония» и быстро начертал: «Сначала я, пожалуй, напишу о Тэннэн Кодзи» [50]. И тут кисть вдруг неподвижно застыла в руке хозяина. Хозяин глубоко задумался, но никакая блестящая идея так, кажется, и не осенила его. Тогда он лизнул кончик кисти языком, отчего губы его сразу стали черными. Чуть пониже написанной строчки он нарисовал кружок. Внутри поставил две точки, которые должны были изображать глаза. Потом нарисовал широкий нос и провел горизонтальную линию, которая обозначала рот. Это уже не могло быть ни рассказом, ни хайку. Да хозяину самому, видимо, наскучило это занятие, и он поспешил зачеркнуть рожицу. Потом опять начал с новой строки. Он, наверное, полагал, что стоит только начать с новой строки, как слова польются сами собой. «Тэннэн Кодзи — это человек, который изучает воздушное пространство, читает „Луньюй“ [51], ест печеный батат, под носом у него всегда блестят сопли», — одним духом написал он фразу на разговорном языке. Сумбурная, что ни говори, фраза получилась. Громко выкрикивая слова, хозяин перечитал написанное и расхохотался: «Ха-ха-ха, интересно», но тут же добавил: «»Под носом у него всегда блестят сопли» — это звучит немного сурово, вычеркнем», — и провел толстую линию. И одной такой линии было бы достаточно, но он провел и вторую и третью. Эти параллельные друг другу линии были очень красивы. Хозяин, не обращая внимания на то, что они заходят на другие строки, проводил их одну за другой. Когда образовалось восемь таких линий, а следующая фраза все еще не была придумана, хозяин отложил кисть в сторону и принялся крутить свои усы, словно говоря: «Вот я сейчас покажу, как можно из усов добывать хорошие фразы». Он яростно теребил усы, закручивая их то вверх, то вниз. В эту минуту из столовой вышла хозяйская жена и уселась перед самым носом мужа.
— Послушайте, — промолвила она.
— В чем дело? — глухим, как удар гонга под водой, голосом откликнулся хозяин. Жене такой ответ, видимо, не очень понравился, и она вновь обратилась к мужу:
— Послушайте.
— Ну, что там еще?
На этот раз он засунул в ноздрю большой и указательный пальцы и выдернул оттуда волосок.
— В этом месяце немного не хватило…
— Не может быть. Ведь и с доктором за лекарства рассчитались, и в книжный магазин еще в прошлом месяце внесли долг. В этом месяце должно было даже остаться, — ответил хозяин, сосредоточенно рассматривая только что выдернутый волосок, словно перед ним было одно из чудес света.
— И все-таки не хватило. Вы же не едите рис, вам обязательно хлеб подавай, да еще и варенье.
— Сколько же я съел этого варенья?
— В этом месяце восемь банок.
— Восемь? Не помню, чтобы столько я съел.
— Не вы один, вместе с детьми.
— Все равно, не должно было уйти больше пяти-шести иен. — И хозяин с невозмутимым видом принялся один за другим приклеивать к бумаге выдернутые им из носа волоски. Он вырывал их прямо с мясом, и поэтому они стояли на бумаге прямо, как воткнутые иголки. В восторге от неожиданного открытия хозяин подул на них изо всех сил, но волоски прилипли очень прочно и никак не хотели улетать.
— Ишь ты какие упрямые, — буркнул хозяин и начал дуть еще сильнее.
— И не только варенье, — продолжала хозяйка. От возмущения на щеках у нее выступили красные пятна. — Еще кое-что нужно было купить.
— Может быть, может быть, — ответил хозяин, снова засовывая пальцы в нос. Волоски были самых различных цветов: рыжие, черные, а один попался даже белый. Хозяин был этим немало удивлен и вовсю таращил на него глаза. Потом, зажав его между пальцами, поднес к самому лицу жены. С криком: «Фу! Гадость какая!» — та оттолкнула его руку.
— Да ты только посмотри, у меня в носу растут седые волосы. — Хозяин казался страшно взволнованным. Даже хозяйка, не выдержав, рассмеялась и поспешила уйти обратно в столовую. На экономические проблемы она, видимо, махнула рукой. А ее муж снова принялся за своего Тэннэн Кодзи.
Хозяин, которому при помощи волоска удалось прогнать жену, с облегчением вздохнул, как бы говоря: «Ну, теперь можно работать спокойно», — и каждый раз, выдернув волосок, порывался что-то написать, но у него так ничего и не получилось. Наконец он произнес:
— «Ест печеный батат» здесь совершенно лишнее, придется убрать, — и вычеркнул эти слова. — «Воскурю благовония» тоже звучит слишком неожиданно, выбросим, — без всякого сожаления вынес он себе письменное порицание. Осталось только одно предложение: «Тэннэн Кодзи — это человек, который изучает воздушное пространство, читает „Луньюй“». «А так слишком коротко получается, — подумал хозяин. — Ох, и морока, пусть уж это будет не рассказ, а просто эпитафия». Помахал он в воздухе кистью и начал усердно рисовать в верхней части листа орхидею — жалкое подобие рисунка автора на полях. Весь его огромный труд до единого иероглифа пошел насмарку. Тогда он перевернул лист и написал что-то совершенно невразумительное: «В воздушном пространстве родился, воздушное пространство исследовал, в воздушном пространстве умер. Ах, воздушный, ах, пространственный Тэннэн Кодзи!» И тут пришел Мэйтэй. Наверное, Мэйтэй не видел никакой разницы между своим домом и домами чужими, потому что всегда входил бесцеремонно, даже не постучавшись. Более того, были случаи, когда он неожиданно вторгался с черного хода. Еще при рождении он потерял все качества добропорядочного человека — стыд, совесть, стеснительность, застенчивость. Не успев сесть, он спросил хозяина:
— Никак опять великан Тяготение?
— Уж не думаешь ли ты, что я все время только и пишу что о великане Тяготении? Сочиняю эпитафию Тэннэн Кодзи, — многозначительно ответил хозяин.
— Тэннэн Кодзи — это такое же посмертное имя, как и Гудзэн Додзи [52]? — как обычно наобум спросил Мэйтэй.
— А разве такое тоже есть?
— Навряд ли, но я сначала было подумал, что ты имеешь в виду именно его.
— Гудзэн Додзи… Нет, такого имени я не знаю. А вот кто такой Тэннэн Кодзи, ты знаешь.
— Кто же вообразил себя Тэннэн Кодзи?
— Я говорю о том самом Соросаки, который после окончания университета поступил в аспирантуру и занялся исследованиями по теме «Теория воздушного пространства», но отдавал учебе слишком много сил и умер от перитонита. Ведь Соросаки был моим близким другом.
— Ну и прекрасно, что он был твоим другом, я не вижу в этом ничего плохого. Но кто переименовал Соросаки в Тэннэн Кодзи? Чьих это рук дело?
— Я. Я назвал его так. Это не то что вульгарные имена, которые обычно дают монахи, — самодовольно произнес хозяин, словно «Тэннэн Кодзи» и правда было необычайно элегантным именем. Мэйтэй засмеялся и потянулся за рукописью:
— А ну-ка, покажи мне эту эпитафию. Что такое?… — И громко прочитал: — «В воздушном пространстве родился, воздушное пространство исследовал, в воздушном пространстве умер. Ах, воздушный, ах, пространственный Тэннэн Кодзи!» Действительно неплохо, именно такая эпитафия подходит для Тэннэн Кодзи.
— Конечно, хорошо, — радостно вторил ему хозяин.
— Высечь эту эпитафию на камне, что кладут в кадушку с маринованной редькой, а потом отнести за ограду храма, пусть там лежит, как те камни, которые поднимают люди, чтобы испробовать силу. И красиво, и о Тэннэн Кодзи напоминать будет.
— Я так и собирался сделать, — совершенно серьезно ответил хозяин. Потом добавил: — Извини, пожалуйста, я сейчас же вернусь, а ты пока поиграй с кошкой, — и, не дожидаясь ответа Мэйтэя, вдруг поднялся и вышел из комнаты.
Мне совершенно неожиданно поручили развлекать Мэйтэй-сэнсэя, а поэтому нельзя было сидеть с угрюмым лицом. Я приветливо заулыбался и попробовал было взобраться к гостю на колени, но тут он сказал: «Ого, и растолстел же ты, а ну», — и, бесцеремонно схватив меня за загривок, поднял вверх. «Э-э, а задние лапы-то у тебя болтаются, не ловишь ты, видно, крыс… Как, хозяюшка, ловит ваш кот крыс?» — обратился он к сидевшей в соседней комнате хозяйке. Видно, моего общества ему было недостаточно.
— Какие там крысы. Вот танцевать с дзони во рту — это он умеет, — неожиданно раскрыла хозяйка мой старый грех.
Я продолжал болтать лапами в воздухе и не знал, куда деваться от стыда. А Мэйтэй все не отпускал меня.
— По морде можно догадаться, что он танцор. Хозяюшка, а физиономия-то у вашего кота прехитрющая. Он очень похож на кошку Нэкомата, которую я видел в одной старой книжке с картинками. — Болтая всякую несусветную чушь, Мэйтэй изо всех сил старался втянуть хозяйку в разговор. Та с досадой отложила свое рукоделие и вошла в гостиную.
— Вам, наверное, очень скучно? Он скоро вернется. — Она налила в чашку свежего чая и подала Мэйтэю.
— А куда же он ушел?
— Трудно сказать. Он никогда не предупреждает, куда идет. Скорее всего, пошел к врачу.
— К Амаки-сэнсэю? Плохо же придется Амаки-сэнсэю, если ему попадется такой больной.
— Да, — коротко ответила хозяйка. Ей, видимо, не хотелось продолжать разговор на эту тему, но Мэйтэй сделал вид, что он ничего не понял, и продолжал расспрашивать:
— Как он себя чувствует в последнее время? С желудком лучше стало?
— Понятия не имею, лучше или хуже. Можно ходить к Амаки-сану каждый день, но если питаться одним вареньем, желудок никогда не наладится. — В такой сдержанной форме хозяйка излила перед Мэйтэем свое недавнее раздражение.
— Неужели он так много ест варенья? Совсем как ребенок.
— И не только варенье, сейчас он увлекается тертой редькой, говорит, первейшее лекарство от желудка…
— Да ну, — изобразил удивление Мэйтэй.
— Все началось с того, что он прочитал в газете, будто бы в тертой редьке содержится диастаза.
— Видно, решил редькой уравновесить вред, который ему наносит варенье. Здорово придумано, ха-ха-ха!… — Жалобы хозяйки развеселили Мэйтэя.
— А недавно он даже маленького накормил…
— Вареньем?
— Да нет, тертой редькой… Представляете? Иди сюда, говорит, детка, папа даст тебе что-то вкусное. Хоть раз в жизни, думаю, приласкает ребенка, а он такую глупость сделал. А несколько дней назад взял нашу среднюю дочку да и посадил на шкаф…
— Какой же в этом смысл?
О чем бы ни зашел разговор, Мэйтэй всегда стремится докопаться до смысла.
— Да никакого. Он просто сказал ей: «А ну, попробуй-ка спрыгнуть отсюда». Да разве способна девочка, которой едва минуло четыре года, спрыгнуть с такой вышины?
— Действительно, смысла здесь очень мало. И все-таки по-своему он хороший человек, не вредный.
— Еще не хватало, чтобы он был вредным, тогда бы вообще стало невмоготу! — с горячностью воскликнула хозяйка.
— О, зачем так браниться. Ведь гораздо лучше, когда жизнь течет спокойно, без скандалов. А Кусями-кун человек скромный и в одежде неприхотлив, он как бы создан для тихой семейной жизни, — легкомысленным тоном принялся поучать ее Мэйтэй, хотя это было совсем не в его характере.
— Однако вы глубоко заблуждаетесь…
— Что, чем-нибудь потихоньку увлекается? В нашей жизни всякое бывает, — загадочно проговорил Мэйтэй.
— Вообще-то никакой распущенности я за ним не замечаю, если не считать того, что он все время покупает книги, которые даже не читает. Было бы еще полбеды, если бы он покупал только необходимые ему книги, а то ведь отправляется когда вздумается в «Марудзэн» и покупает их десятками, а как подходит конец месяца и приносят счета, он делает невинное лицо. Вот, например, в конце прошлого года очень туго пришлось: нужно было платить сразу за несколько месяцев.
— Ну, то, что он покупает книги, еще не страшно, пусть покупает. А когда придут за деньгами, вы пообещайте немедленно уплатить, они и оставят вас в покое.
— Но ведь когда-нибудь все равно придется платить, — упавшим голосом продолжала хозяйка.
— Тогда объясните супругу, в чем дело, и заставьте сократить расходы на книги.
— Я уже говорила, да разве он послушает? Вот и недавно он сказал мне: «Ну, какая из тебя жена ученого! Ты же совсем не понимаешь, что такое книги. Послушай, что случилось однажды в древнем Риме, это тебе будет наукой на будущее».
— Интересно, что же там случилось? — сразу загорелся Мэйтэй. Им руководило не сочувствие к хозяйке, а обыкновенное любопытство.
— В общем, в древнем Риме был царь Тарукин…
— Тарукин? Гм, странно.
— У, очень они трудные, эти иностранные имена, никак не могу запомнить. Во всяком случае, он, кажется, был седьмым.
— Седьмой Тарукин… очень странно. Так что же случилось с этим седьмым Тарукином?
— И вы смеетесь надо мной… Возьмите и объясните сами, если знаете, злой вы человек, — напустилась хозяйка на Мэйтэя.
— С чего вы взяли, что я смеюсь над вами; я не способен на такие вещи. Просто мне показалось, что седьмой Тарукин звучит не совсем обычно… Постойте, седьмой римский царь… э-э, как его… точно не помню, но, кажется, это был Тарквиний Гордый. Ну, да неважно… Так что же случилось с этим царем?
— Как-то к нему пришла женщина с девятью книгами и предложила купить их у нее.
— Так, так.
— «За сколько же ты их продаешь?» — спросил царь. Та назвала очень высокую цену. «Это слишком дорого, — сказал царь, — может, уступишь немного?» Женщина тут же взяла три книги и бросила их в огонь.
— Это она зря.
— А в книгах тех были написаны не то предсказания, не то еще что-то, чего нигде больше нельзя было найти.
— Ой, ой, ой.
— Царь подумал: «Раз из девяти книг теперь осталось только шесть, то и цена, наверное, меньше стала», — и спросил: «Сколько же ты просишь за шесть книг?» Женщина назвала прежнюю цифру и не хотела уступить ни мона [53]. «Это же грабеж!» — возмутился царь, но желание приобрести эти книги, видно, не покидало царя, и он спросил: «А за сколько ты продашь три книги?» — «За ту же цену, что и все девять». Из девяти книг осталось шесть, потом только три, а цена не уменьшилась ни на рин. «Чего доброго, и последние три окажутся в огне», — подумал царь, перестал торговаться и, заплатив большие деньги, купил уцелевшие от сожжения книги… «Ну, надеюсь, ты поняла теперь, что значат книги», — старался всеми силами объяснить муж, но мне по-прежнему невдомек, в чем их ценность.
Изложив свою точку зрения, хозяйка дала понять Мэйтэю, что ждет от него вразумительного ответа. Однако тут даже Мэйтэй, видимо, оказался в тупике. Он вытащил из рукава кимоно носовой платок и принялся дразнить меня, потом, словно надумав что-то, воскликнул:
— Однако, хозяюшка! Ведь его только потому и считают ученым, что он без разбору покупает книги и загромоздил ими весь дом. Недавно о Кусями-куне писали в одном литературном журнале.
— Правда? — Хозяйка подалась всем телом вперед. Наверное, муж ей все-таки не совсем безразличен, если ее интересует, что о нем говорят. — И что же там писали?
— Немного, всего несколько строчек. Что Кусями-кун пишет так, как будто облака плывут по небу, как будто река катит свои воды.
Хозяйка радостно заулыбалась.
— И только?
— Дальше было вот что: «Только подумаешь, что вот-вот доберешься до истины, как вдруг все исчезает и растворяется в тумане».
Лицо у хозяйки в эту минуту было какое-то странное.
— Хвалили, наверное? — с беспокойством спросила она.
— Должно быть, хвалили, — произнес Мэйтэй и принялся с бесстрастным видом водить платком у меня перед глазами.
— Что ж, если книги нужны ему для дела, то тут ничего не поделаешь, но у него слишком много странностей.
«Ага, на этот раз повела наступление с другой стороны», — подумал Мэйтэй, а вслух сказал, уклончиво, чтобы и хозяйку не обидеть, и хозяина защитить:
— Да, он действительно несколько странный, да ведь они, то есть люди, занимающиеся наукой, все такие.
— Недавно приходит он из школы и говорит, что должен немедленно куда-то идти и что переодеваться поэтому не стоит. Потом, представляете, прямо в пальто садится на стол и принимается за еду. Дзэн [54] он поставил на котацу. Я сидела рядом с миской в руках, и мне было очень странно видеть такую картину…
— Он, наверное, в эту минуту был похож на воина, рассматривающего отрубленную голову врага, только вместо кольчуги этот воин одет в модное пальто. Однако это весьма характерно для Кусями-куна — во всяком случае, не банально. — Мэйтэй изо всех сил старался выгородить своего приятеля.
— Банально или нет — женщине все равно не понять, но что бы вы ни говорили, его поведение переходит всякие границы.
— Банальность — самое худшее, — продолжал Мэйтэй. Однако его ответ совершенно не удовлетворил хозяйку. Она вдруг переменила тон и строго спросила:
— Вот вы без конца твердите: банальность, банальность. А что это такое — банальность?
— Банальность? Банальность — это… Трудновато объяснить сразу…
— Если это такая неопределенная вещь, ваша банальность, то навряд ли она означает что-то хорошее, — с чисто женской логикой напустилась хозяйка на гостя.
— Почему же неопределенная? Здесь все определенно, просто трудно объяснить.
— Во всяком случае, вы называете банальностью все, что вам не нравится, — сама того не сознавая, хозяйка попала в самую точку. Обстоятельства сложились так, что Мэйтэю нужно было срочно что-то предпринимать в отношении банальности.
— Хозяюшка, — сказал он, — примером банальности могут служить люди, которым «нет еще двадцати восьми — двадцати девяти лет, которые всем довольны и живут легко и бездумно», а если сказано «стоит прекрасный солнечный день», то можете быть уверены, что они непременно «отправятся гулять на дамбу Сумитэй, прихватив с собой сакэ во фляге из тыквы».
Хозяйка ничего не поняла из этого объяснения.
— Разве есть такие люди? — только и смогла промолвить она, а потом добавила, окончательно сдаваясь: — Уж очень сумбурное объяснение, мне его не понять.
— В таком случае приставьте к туловищу Бакина [55] голову майора Пенденниса [56] и пустите их на год-другой в Европу.
— И тогда получится банальность?
Мэйтэй ничего не ответил, а только засмеялся. Через минуту он сказал:
— А вообще-то можно сделать даже проще. Возьмите гимназиста, прибавьте к нему приказчика из магазина «Сирокия» и разделите пополам. Вот вам, пожалуйста, прекрасный образчик банальности.
— Даже так? — сказала хозяйка и погрузилась в раздумье — видно, ей было трудно переварить в своем сознании все сказанное Мэйтэем.
— Ты все еще здесь? — спросил хозяин, входя в гостиную и располагаясь рядом с Мэйтэем. Никто не заметил, когда он вернулся.
— Что значит «все еще здесь»? Ты же, сказал: «Подожди немного, я сейчас вернусь». Он всегда так, — вставила хозяйка, обращаясь к Мэйтэю.
— Пока тебя не было, я всю твою подноготную узнал.
— Женщинам только дай поболтать. Вот если бы люди умели так же молчать, как этот кот, — проговорил хозяин и погладил меня по голове.
— Говорят, ты хотел накормить младенца тертой редькой…
— Хм, — усмехнулся хозяин, — сейчас знаешь какие умные пошли младенцы. Спросишь его: «Детка, где горько?» — а он язык высовывает. Забавно!
— Фу, какая жестокость, будто собаку дрессируешь. Кстати, скоро должен прийти Кангэцу.
— Кангэцу? — недоуменно переспросил хозяин.
— Ага. Я ему послал открытку: «К часу дня будь у Кусями».
— Что ты за человек, все делаешь, как тебе хочется, а с другими совсем не считаешься. Ну, скажи: для чего ты позвал Кангэцу?
— Да не я это придумал, Кангэцу-сэнсэй сам попросил. Сэнсэй сказал, что должен выступать с докладом в Физическом обществе. Я, говорит, буду репетировать, а ты слушай. Прекрасно, говорю, пусть тогда и Кусями послушает. Вот и решил пригласить его сюда… тебе же все равно делать нечего, он нисколько не помешает, почему бы не послушать. — Мэйтэй распоряжался как у себя дома. Возмущенный его бесцеремонностью, хозяин возразил:
— Но ведь я ничего не пойму в докладе по физике.
— Ты не думай, что этот доклад будет сухим и неинтересным, о каком-нибудь, скажем, сопле с магнитом. Тема его необычайно оригинальна и интересна — «Механика повешения». Рекомендую послушать.
— Тебе-то не мешало бы послушать, ведь это ты когда-то не смог повеситься, а мне…
— Признаться, я не ожидал, что человек, которого при одном упоминании «Кабуки» бросает в дрожь, вдруг придет к заключению, что он не в силах слушать подобный доклад, — как всегда шутливо промолвил Мэйтэй. Хозяйка захихикала и, взглянув на мужа, поспешно вышла из комнаты. Хозяин молча гладил меня по голове. Я не могу припомнить другого такого случая, когда бы он делал это столь же учтиво.
Прошло несколько минут, и, как было условлено, пришел Кангэцу-кун. По случаю доклада, который ему предстояло прочесть сегодня вечером, он облачился в элегантный сюртук, высоко поднял белоснежный воротничок сорочки, и, таким образом, его мужская красота возросла ровно на двадцать процентов. «Извините, я немного опоздал», — спокойным тоном приветствовал он присутствующих.
— А мы уже ждем, ждем тебя, — откликнулся Мэйтэй. — Начинай побыстрее. — И, обращаясь к хозяину, спросил: — Ты не возражаешь? — Тому ничего не оставалось, как пробурчать «угу». Кангэцу-кун не спешил.
— Принесите мне, пожалуйста, стакан воды, — сказал он.
— Ого, все как полагается. Потом, чего доброго, начнешь требовать аплодисментов, — тараторил Мэйтэй. Кангэцу-кун достал из внутреннего кармана тезисы доклада и, положив их перед собой, с достоинством начал:
— Это всего лишь репетиция, поэтому прошу откровенно высказывать свое мнение… Осуждение преступников на смертную казнь через повешенье было распространено главным образом среди англосаксов, но если обратиться к временам более древним, то станет ясно, что повешенье являлось широко распространенным способом самоубийства. Известно, что у евреев существовал обычай убивать преступников, забрасывая их камнями. В результате изучения Ветхого завета можно прийти к заключению, что слово «повешенье» означало «отдать на съедение хищным животным или птицам подвешенный на столбе труп преступника». Имеющиеся у Геродота сведения дают основания полагать, что евреи еще до выхода из Египта испытывали глубокое отвращение к выставлению трупов на всеобщее обозрение в ночное время. Говорят, что египтяне отрубали преступникам головы, а к крестам прибивали только их тела. Персы…
— Кангэцу-кун, — перебил его Мэйтэй, — а ничего, что ты постепенно отвлекаешься от темы?
— Сейчас я перейду к основной части доклада, потерпите немного… Итак, как же поступали персы? По всей вероятности, они тоже прибегали к распятию преступников на кресте. Неясно только, когда они приколачивали их гвоздями к кресту — уже после смерти или заживо…
— Это неважно, — со скучающим видом заметил хозяин.
— Я бы еще о многом хотел вам рассказать, но боюсь затруждать…
— По-моему, «утруждать» звучит лучше, чем «затруждать». А, Кусями-кун? — не отставал Мэйтэй от докладчика.
— Все равно, — равнодушно ответил хозяин.
— Переходя к главной теме доклада, я поведаю…
Но тут опять вмешался Мэйтэй-сэнсэй:
— Это сказители так говорят — «поведаю»? Было бы желательно, чтобы докладчик употреблял более изысканные слова.
— Если «поведаю» — неподходящее слово, то как же следует говорить? — спросил Кангэцу; в голосе его слышалось раздражение.
— Мне неясно, зачем пришел сюда Мэйтэй — слушать или только мешать. Кангэцу-кун, не обращай внимания на этого горлопана и делай спокойно свое дело, — поспешил вмешаться хозяин.
— «И в раздражении поведал он про иву», — последовал ответ, как всегда неожиданный. Кангэцу невольно прыснул.
— Применение повешения в чистом виде, как мне удалось выяснить, описывается в двадцать второй песне «Одиссеи». Точнее, это та самая строфа, где рассказывается о том, как Телемах повесил двенадцать рабынь Пенелопы. Хорошо бы прочитать это место на греческом языке, но могут подумать, что я хвастаюсь, а потому придется отказаться от этой затеи. Однако вы легко можете убедиться в правильности моих ссылок, прочитав строки четыреста шестьдесят пятую — четыреста семьдесят третью.
— Греческий язык и все связанное с ним лучше выбросить, а то это смахивает на хвастовство. Правда, Кусями-кун?
— Я тоже согласен, не надо выхваляться, так будет гораздо солиднее, — поддержал хозяин Мэйтэя, чего раньше никогда не случалось. И тот и другой совершенно не знали греческого.
— Тогда сегодня вечером я опущу эти несколько фраз и повед… э-э, пойду дальше. Представим себе, как осуществлялось это повешенье. Оно могло выполняться двумя способами. Первый заключается в том, что Телемах с помощью Евмея и Филойтия привязал один конец веревки к столбу. Затем наделал на ней петли, просунул в каждую петлю голову женщины и сильно натянул другой конец…
— Короче говоря, эти женщины висели на веревке, как рубашки в европейской прачечной.
— Вот именно. Второй способ сводится к следующему: как и в первом случае, один конец веревки привязывается к столбу, а другой конец закрепляется высоко под сводом. К этой туго натянутой веревке прикрепляется еще несколько веревок. На них делают петли, надевают их женщинам на шею и в какой-то момент выталкивают подставки у женщин из-под ног.
— Для наглядности будет уместным вспомнить, скажем, о том, как висят на веревочной шторе круглые фонарики.
— Мне никогда не приходилось видеть круглый фонарик, поэтому я ничего не могу сказать по этому поводу, но если предположить, что таковые действительно существуют, то они-то, наверное, и подойдут… Итак, попытаемся доказать, что с точки зрения законов механики первый случай никак не мог иметь место.
— Интересно, — сказал Мэйтэй.
— Угу, интересно, — согласился с ним хозяин.
— Вначале предположим, что женщины были подвешены на равном расстоянии друг от друга. Через a1, a2… a6 обозначим углы, образуемые веревкой с линией горизонта, T1, T2… T6 примем за силы, действующие на каждую часть веревки. Через Т = Х обозначим силу, действующую на веревку в самой нижней ее части. W — вес женщин, запомните это. Ну как, понятно?
Мэйтэй с хозяином переглянулись и ответили:
— В основном понятно.
Однако это «в основном» было сказано совершенно произвольно и отнюдь не означало, что то же самое можно будет сказать и о других слушателях.
— Итак, на основании известной вам теории равновесия для многоугольников получаем следующие двенадцать уравнений:
T1 cos a1 = T2 cos a2
T2 cos a2 = T3 cos a3…
— Вероятно, достаточно формул, — грубо прервал его хозяин.
— Но ведь суть доклада именно в этих уравнениях. — Кангэцу-кун был страшно обескуражен. Мэйтэй тоже выглядел несколько смущенным.
— Раз в этом вся суть, — сказал он, — то, может, вернемся к ним позже?
— Если опустить эти формулы, то и все мое исследование, на которое я затратил столько сил, пойдет насмарку…
— Да чего ты стесняешься, выбрасывай поскорее, — спокойно произнес хозяин.
— Ну что ж, будь по-вашему, но только зря это.
— Вот теперь хорошо, — к моему несказанному удивлению, захлопал в ладоши Мэйтэй.
— Перейдем к Англии. Упоминание в «Беовульфе» [57] слова «галга», то есть «виселица», позволяет думать, что смертная казнь через повешение, несомненно, была введена уже в ту эпоху. Согласно Блэкстону [58], если приговоренный к повешению преступник почему-либо не умирал на виселице, он должен был подвергнуться этому наказанию вторично, но, как ни странно, в «Петре Пахаре» [59] встречается такая фраза: «Каким бы ни был злодей, нет такого закона, чтобы вешать его дважды». Неизвестно, кто из них прав, но есть немало примеров, когда из-за нерадивости палача преступник не мог умереть сразу. В тысяча семьсот восемьдесят шестом году состоялась казнь через повешение знаменитого преступника Фицджеральда. Однако по странному стечению обстоятельств в тот момент, когда выбили подставку у него из-под ног, веревка оборвалась. Начали все снова, но на этот раз веревка оказалась слишком длинной, ноги преступника коснулись земли, и он снова остался жив. И только на третий раз, уже с помощью зрителей удалось довести дело до конца.
— Дальше, дальше, — внезапно оживился Мэйтэй. Даже хозяин проявил какие-то признаки заинтересованности.
— Вот уж действительно смерть не берет, — проговорил он.
— Еще одна интересная деталь: говорят, что у повешенного увеличивается рост ровно на сун [60]. Здесь не может быть никакой ошибки, врачи точно измерили.
— Это что-то новое. Взяли бы да повесили на минутку, скажем, Кусями-куна, глядишь, он подрос бы на целый сун и стал бы таким же, как все остальные люди, — сказал Мэйтэй и оглянулся на хозяина. А тот вопреки ожиданиям с очень серьезным видом спросил:
— Кангэцу-кун, были такие случаи, когда люди вырастали на целый сун и после этого?
— Такое совершенно исключено. Дело в том, что в таком положении у человека вытягивается спинной мозг, короче говоря, тело не просто удлиняется, а в нем происходят разрывы.
— Тогда не надо. — Хозяин сразу же отказался от этой затеи.
Конца доклада не было видно, докладчик намеревался даже охарактеризовать физиологические процессы, совершающиеся в организме повешенного, но Мэйтэй непрестанно лез со своими дурацкими репликами, а хозяин то и дело зевал во весь рот, поэтому Кангэцу, остановившись на полуслове, собрал свои бумаги и ушел. У меня не было возможности узнать, как держался Кангэцу-кун в тот вечер, как он ораторствовал, — всё это происходило где-то очень далеко.
Несколько дней прошло спокойно, но однажды, около двух часов пополудни, неожиданно как снег на голову свалился Мэйтэй-сэнсэй. Не успев сесть, он заговорил, да так оживленно, будто пришел сообщить по меньшей мере о падении Порт-Артура:
— Ты слыхал, что произошло с Оти Тофу в Таканава?
Хозяин, как всегда, угрюмо ответил:
— Нет, я уже давно с ним не встречался.
— Мне захотелось поведать тебе о неудаче, постигшей Тофу, вот я и пришел, несмотря на занятость.
— Опять преувеличиваешь, наглец ты этакий.
— Ха-ха-ха, не наглец, а бесцеремонный, прошу запомнить, ведь это касается моей чести.
— А, все равно, — как ни в чем не бывало ответил хозяин. Настоящее воплощение Тэннэн Кодзи!
— Говорят, что в прошлое воскресенье Тофу отправился в Таканава, в храм Сэнгакудзи. Правда, в такую погоду лучше было бы не ездить… Поехать в Сэнгакудзи или в другое подобное место мог додуматься лишь какой-нибудь провинциал, который совершенно не знает Токио.
— Это уже его дело. Ты не имеешь права ему запретить.
— Такого права у меня действительно нет. Да не в правах дело. В том храме есть балаган, называется он «Общество по охране вещей Гиси». Тебе известно об этом?
— Нет…
— Как, неужели неизвестно? Но ведь тебе приходилось бывать в Сэнгакудзи.
— Нет, не приходилось.
— Ну… Поразительно. Теперь понятно, почему ты изо всех сил защищаешь Тофу. Как тебе не стыдно — уроженец Эдо [61] и не знаешь Сэнгакудзи.
— Учителю этого можно и не знать. — Хозяин все больше и больше уподоблялся Тэннэн Кодзи.
— Ну, ладно. Итак, Тофу был занят осмотром выставки, когда пришли немцы — муж и жена. Они о чем-то спросили Тофу по-японски. Но ведь сэнсэй такой человек, ему ничего не надо — дай только поговорить по-немецки. И он без запинки выпалил несколько немецких слов. Неожиданно для него самого получилось очень здорово — уже потом он пришел к выводу, что в этом-то и крылась причина случившегося с ним несчастья.
Мало-помалу Мэйтэю удалось заинтриговать хозяина.
— Что же было потом? — нетерпеливо спросил тот.
— Немцы увидели футляр для лекарств с инкрустациями по лаку, некогда принадлежавший Отака Гэнго, и спросили, можно ли его купить. И вот что ответил им Тофу. Послушай, это очень забавно. «Японцы, — сказал он, — честный и неподкупный народ, поэтому ничего у вас не получится». До сих пор все шло более или менее благополучно, но потом немцы, обрадованные тем, что им попался человек, умеющий говорить по-немецки, засыпали его вопросами.
— Что же они спрашивали?
— Что! Если бы он только знал что, тогда бы можно было не беспокоиться, но немцы буквально забрасывали его вопросами и говорили так быстро, что он не мог ничего понять. Он лишь понимал, что его спрашивают о баграх да таранах, но полного смысла не улавливал. Сэнсэю пришлось очень туго, потому что он никогда не учил, как будет по-немецки багор или таран.
— Оно, конечно, так, — сочувственно вздохнул хозяин, вспоминая, что ему пришлось испытать самому за годы работы в школе.
— Тут, привлеченные диковинным зрелищем, понемногу стали собираться зеваки. Они окружили Тофу и немцев и глазели на них. Тофу покраснел и окончательно смутился. На смену первоначальной бодрости пришла полная растерянность.
— Чем же все это кончилось?
— Тофу не мог больше выдержать ни минуты и, буркнув по-японски «до свиденья», бросился наутек. Я потом спросил его: «»До свиденья» звучит несколько странно, что, разве у тебя на родине вместо „до свиданья“ говорят „до свиденья“?» — «Почему же, — ответил он, — у нас тоже говорят „до свиданья“, но поскольку моими собеседниками были иностранцы, я специально для гармонии произнес „до свиденья“». Я просто в восторге: вот человек, даже в трудную минуту не забывает о гармонии.
— Ну ладно, — значит, он сказал «до свиденья», а что же иностранцы?
— Те, говорят, были ошеломлены и только таращили глаза, ха-ха-ха… Забавно, правда?
— Ничего особенно забавного я здесь не вижу, гораздо забавнее то, что ты специально пришел рассказать мне об этом, — сказал хозяин и стряхнул пепел с папиросы. В эту минуту у ворот кто-то громко позвонил, и резкий женский голос спросил: «Разрешите?» Мэйтэй и хозяин удивленно переглянулись и замолчали.
«Женщины являются к нам не так уж часто», — подумал я, и в ту же минуту в комнату вошла обладательница этого резкого голоса, волоча по полу подол своего двойного крепдешинового кимоно. Лет ей было, наверное, немногим больше сорока. Прорезанная глубокими залысинами копна волос возвышалась над лбом подобно дамбе, высота прически составляла примерно половину длины лица. Щелки глаз, еще более узкие, чем у кита, поднимались круто к вискам, подобно склонам насыпи. Ее нос был необычайно крупный. Невольно создавалось впечатление, что раньше этот нос принадлежал кому-то другому, но женщина похитила его и пересадила на свое лицо. Как огромный каменный фонарь, перенесенный из храма поклонения духам павших воинов на маленький, всего в три цубо двор, он закрывал почти все лицо и все-таки казался каким-то совершенно инородным телом. Это был из тех носов, которые называют носами-крючками; однажды он принялся изо всех сил тянуться вверх, но по пути заскромничал и, решив вернуться на прежнее место, наклонился, да так и остался висеть, заглядывая в находящийся прямо под ним рот. Когда женщина начинала говорить, то благодаря столь необычайной форме ее носа складывалось впечатление, что она делает это не при помощи рта, а скорее при помощи носа. Для того чтобы выразить свое уважение к этому великолепному носу, я намерен впредь, говоря об этой женщине, называть ее Ханако [62].
Покончив с приветствиями, которые произносятся при первом знакомстве, Ханако внимательным взором обвела гостиную и сказала: «Прекрасный у вас дом». «Ври больше», — подумал про себя хозяин, попыхивая сигаретой. Мэйтэй, глядя в потолок, произнес: «Смотри, какой странный узор. Это что, от дождя? Или там просто доски такие?» — и тем самым намекнул хозяину, о чем следует говорить. «От дождя, конечно», — ответил хозяин. «Прекрасно», — с серьезным видом произнес Мэйтэй. «Ну и люди, совсем не умеют держать себя в обществе», — возмутилась в глубине души Ханако. Некоторое время все сидели молча.
— Мне хотелось бы кое-что спросить у вас, поэтому я и пришла, — снова заговорила гостья.
— А-а, — безразличным тоном протянул хозяин. «Нет, так дело не пойдет», — подумала Ханако и сказала:
— Собственно говоря, я живу совсем рядом — в угловом особняке, на противоположной стороне переулка.
— Такой большой европейский дом с амбаром? То-то на нем висит дощечка с надписью «Канэда», — кажется, дошло наконец до сознания хозяина, что речь идет о доме Канэда и амбаре Канэда, но от этого почтительности к госпоже Канэда у него не прибавилось.
— Вообще-то с вами должен был разговаривать мой муж, но дела фирмы отнимают у него слишком много времени… — сказала Ханако. В глазах у нее светилось торжество: «Теперь-то, наверное, проняло немного». Однако на хозяина это сообщение не произвело никакого впечатления. Манера Ханако говорить показалась ему слишком свободной для женщины, впервые встретившейся с незнакомым мужчиной, и он почувствовал раздражение.
— И даже не одной фирмы, а сразу двух или трех, — продолжала гостья. — И во всех трех он директор… Да вы, наверное, знаете.
«Неужели и это не произведет желаемого эффекта», — было написано у нее на лице. При одном упоминании имен крупных ученых или профессоров хозяин преисполнялся благоговения, к дельцам же, как ни странно, он не питал почти никакого уважения. Он был твердо убежден, что учитель гимназии на две головы выше любого дельца. А если бы даже у него и не было такого убеждения, то все равно весьма сомнительно, чтобы он со своим неуживчивым характером мог снискать расположение деловых людей. С этой мыслью хозяин уже давно примирился и был совершенно равнодушен к радостям и печалям людей, на благодеяния со стороны которых он не рассчитывал. Поэтому во всех вопросах, не имеющих отношения к научному миру, он был совершеннейшим профаном, и это проявлялось особенно ярко, когда речь заходила о деловом мире: он не имел никакого понятия о том, кто к нему принадлежит, чем там занимаются. А если бы даже и знал, все равно не смог бы испытывать к этому миру чувство покорной учтивости. Ханако и во сне не могло присниться, что где-то на земле, под одним с ней солнцем обитает такой чудак. Ей не раз приходилось иметь дело с людьми разного положения и разного нрава, и стоило ей только сказать: «Я — жена Канэда», — как тотчас же перед ней широко распахивались двери в любое общество, она была вхожа к любому человеку, какое бы высокое положение он ни занимал. Поэтому она была уверена, что достаточно будет сказать этому зачахшему в четырех стенах престарелому сэнсэю: «Я живу в угловом особняке, на противоположной стороне переулка», — чтобы тот, не спросив даже, чем занимается ее муж, пришел в неописуемый восторг.
— Ты знаешь, кто такой Канэда? — пренебрежительным тоном спросил хозяин Мэйтэя.
— Конечно, знаю. Канэда-сан друг моего дяди. Недавно они вместе были на пикнике, — серьезно произнес Мэйтэй.
— Гм! А кто твой дядя?
— Барон Макияма, — ответил Мэйтэй еще серьезнее. Хозяин хотел что-то возразить, но не успел он раскрыть рта, как Ханако резко повернулась к Мэйтэю и внимательно посмотрела на него. Лицо Мэйтэя, который сегодня поверх кимоно из цумуги надел еще кимоно из заморского шелка, оставалось бесстрастным.
— Ах, значит, вы господина Макияма… Кем же вы ему приходитесь? Извините великодушно, я этого совсем не знала. Мой муж часто повторяет: «Мы всем обязаны господину Макияма».
Она вдруг заговорила вежливым тоном и в довершение всего склонилась перед Мэйтэем в низком поклоне.
— Э, полноте, — засмеялся Мэйтэй. Хозяин был совершенно сбит с толку и только молча наблюдал за происходящим.
— Он просил господина Макияма позаботиться и о будущем нашей дочери…
— Вот как?
Даже для Мэйтэя это прозвучало слишком неожиданно, и он не мог скрыть удивление.
— Вообще-то многие просят ее руки, но ведь мы люди с положением и не можем отдать ее за первого попавшегося…
— Совершенно справедливо, — ответил Мэйтэй, постепенно успокаиваясь.
— Вот я и пришла поговорить с вами, — заговорила Ханако своим прежним высокомерным тоном, обращаясь к хозяину. — Говорят, к вам часто заходит человек по имени Мидзусима Кангэцу. Что он собой представляет?
— А для чего вы спрашиваете о Кангэцу? — неприязненно спросил хозяин.
«Наверно, это связано с замужеством их дочери и им хочется все о нем разузнать», — догадался Мэйтэй.
— Было бы очень хорошо, если бы вы рассказали мне о нем.
— Значит, вы сказали, что хотите выдать свою дочь за Кангэцу, — начал было хозяин, но Ханако тут же заставила его замолчать:
— Никто этого не хочет. У нас предложений сколько угодно, так что ничего страшного не случится, если он не женится на ней.
— Тогда вам нечего о нем расспрашивать, — вспылил хозяин.
— Но скрывать тоже не стоит, — с угрозой в голосе заметила Ханако.
Мэйтэй сидел между ними и, держа свою серебряную трубку наподобие гумпай-утива [63], выкрикивал про себя: «Хаккэ, ёй-я, ёй-я!»
— А сам-то Кангэцу говорил, что непременно хочет жениться на ней? — спросил хозяин в упор.
— Сам он этого не говорил, но…
— Но вы думаете, что хочет? — сказал хозяин, очевидно понимая, что с такой женщиной надо говорить только так.
— До этого дело не дошло… Но Каигэцу-сан, наверное, не прочь жениться на нашей дочери. — Ханако попыталась исправить положение как раз в тот момент, когда она уже была оттеснена к самому краю арены.
— А Кангэцу как-нибудь выказал свои чувства к вашей дочери? — спросил хозяин, всем своим грозным видом как бы говоря: «Попробуй только скажи, что выказывал», — и откинулся назад.
— Должно быть, примерно так.
На этот раз «лобовая атака» не достигла цели. Даже у Мэйтэя, который до сих пор с интересом наблюдал за происходившей сценой, корча из себя арбитра, слова Ханако вызвали любопытство. Он отложил в сторону трубку и весь подался вперед.
— Кангэцу даже писал вашей дочери любовные письма? Вот здорово! Еще один анекдот в Новом году прибавился, будет что рассказать, — радовался он про себя.
— Если бы только любовные письма! Хуже! Да как будто вы не знаете, — язвительным тоном сказала Ханако.
Хозяин, словно помешанный, повернулся к Мэйтэю и спросил:
— Тебе что-нибудь известно об этом?
Ответ Мэйтэя прозвучал не менее странно.
— Мне ничего не известно, уж если кто должен знать, так это ты, — ни с того ни с сего заскромничал он.
И лишь одна Ханако сидела с торжествующим видом.
— Нет, — сказала она, — вы оба должны знать об этом.
«Оба», пораженные, воскликнули в один голос:
— Что?!
— А если забыли, то я напомню. В конце прошлого года у Абэ-сана, в Мукодзима, был концерт, Кангэцу-сан тоже на нем присутствовал, верно? Вечером, когда он возвращался домой, на мосту Адзумабаси что-то произошло… я не хочу вдаваться в подробности, возможно ему это будет неприятно, — но думаю, что этих доказательств вполне достаточно. Ну, так как?
И, упершись в колени унизанными бриллиантами пальцами, Ханако как ни в чем не бывало стала усаживаться поудобнее. Ее нос становился все великолепнее, а Мэйтэй и хозяин для нее уже как будто не существовали.
Не говоря уже о хозяине, даже Мэйтэй, казалось, был поражен этим внезапным ударом, и некоторое время оба находились в состоянии полной прострации, но когда постепенно оправились от потрясения, то сразу почувствовали весь комизм положения и, словно сговорившись, разразились громким хохотом. Только Ханако, видя, что все идет не так, как ей хотелось бы, сидела мрачная и злая, всем своим видом как бы говоря: «Мол, это же очень невежливо, смеяться в такой момент».
— Так это была ваша дочь? Здорово! Все было, как вы говорите, а, Кусями-кун? Не иначе Кангэцу влюблен в их дочь… Теперь уже нечего скрывать, давай признаемся.
— Угу, — только и буркнул в ответ хозяин.
— Конечно, чего там скрывать, и так уже все ясно. — К Ханако вернулось ее обычное самодовольство.
— Ладно, так уж и быть. Расскажем вам все, что знаем о Кангэцу-куне. Кусями-кун! Ты же хозяин. Перестань смеяться, а то так мы никогда не кончим. Ох, и страшная же это вещь тайна. Сколько ни прячь, все равно как-нибудь обнаружится. Но вот что странно. Как это госпоже Канэда удалось проведать обо всем? Просто удивительно, — разболтался Мэйтэй.
— Я-то всегда начеку, — с победоносным видом заявила Ханако.
— По-моему, даже слишком начеку. А все-таки от кого вы узнали об этом?
— От жены рикши, что живет рядом с вами.
— Того самого рикши, у которого есть черный кот? — спросил хозяин. От удивления у него глаза вылезли на лоб.
— Да, того самого. Я частенько пользовалась ее услугами в этом деле. Мне было интересно узнать, о чем говорит Кангэцу-сан каждый раз, когда приходит сюда, вот я и попросила ее подслушать, а потом рассказать мне.
— Какой ужас, — воскликнул хозяин, глядя на Ханако широко раскрытыми глазами.
— Пустяки. Что делаете и что говорите вы, меня совсем не интересует. Только Кангэцу-сан.
— Да хоть Кангэцу, хоть кто… В общем, проделки этой бесстыдницы, жены рикши, мне совсем не по вкусу, — разозлился хозяин.
— Разве она не может подойти к вашему забору и стоять там сколько ей вздумается? А если вам не нравится, что ваши разговоры слушают другие, то или говорите тише, или переезжайте в другой дом, который побольше, — без тени смущения заявила Ханако. — И не только жена рикши. Кое-что мне рассказала также учительница музыки.
— О Кангэцу?
— Не только о Кангэцу-сане, — с угрозой в голосе ответила Ханако.
«Не по себе ему, наверное, сейчас», — только успел я подумать о своем хозяине, как тот произнес:
— Эта учительница, которая корчит из себя благородную, набитая дура…
— Позволю себе заметить, она все-таки женщина. Так что со своим «набитая дура» вы ошиблись адресом.
Манеры Ханако красноречиво говорили о том, что собой представляет эта женщина. Она, кажется, явилась сюда только затем, чтобы устроить скандал. Мэйтэй, как всегда, был верен себе и с интересом наблюдал за перепалкой между хозяином и Ханако. Он был совершенно невозмутим и очень напоминал отшельника Тэккая, следящего за боем сиамских петухов.
Хозяин, понимая, что по части колкостей Ханако намного превзошла его, был вынужден на некоторое время замолчать. Но тут его неожиданно осенила какая-то идея.
— Вы изображаете дело так, словно Кангэцу влюблен в вашу дочь, а я слышал совсем по-другому, ведь правда, Мэйтэй-кун? — воскликнул хозяин, призывая в свидетели Мэйтэя.
— Да, он нам тогда рассказывал, будто ваша дочь заболела… что-то там говорила в бреду.
— Ничего подобного, — воскликнула госпожа Канэда, теперь она выражалась более четко и определенно.
— Однако Кангэцу говорил, что действительно слышал об этом от жены одного профессора.
— Ведь это моих рук дело, я сама попросила профессоршу сделать так, чтобы Кангэцу-сан обратил внимание на нашу дочь.
— И профессорша согласилась?
— Да. Не даром, конечно. Пришлось потратиться.
— Значит, вы решили не возвращаться домой до тех пор, пока не узнаете о Кангэцу-куне всю подноготную? — спросил Мэйтэй необычайно грубым тоном: видно, ему тоже надоела Ханако. — Кусями-кун, если и будем рассказывать, то так, чтобы он не пострадал от этого… Сударыня, мы, я и Кусями, расскажем вам о Кангэцу-куне лишь то, что не сможет повредить. Лучше всего, если вы будете спрашивать по порядку.
Ханако в конце концов согласилась и стала не спеша задавать вопросы. Теперь она снова заговорила вежливым, учтивым тоном.
— Говорят, что Каигэцу-сан физик, но не могли бы вы рассказать, что он избрал своей специальностью?
— В аспирантуре он занимается изучением земного магнетизма, — серьезным тоном отвечал хозяин.
К несчастью, Ханако не поняла, что это означает, и, хотя она многозначительно воскликнула «о!», лицо ее изображало недоумение.
— А он сможет стать доктором наук, если будет продолжать заниматься?
— Вы хотите сказать, что если он не станет доктором, то вы не отдадите за него свою дочь? — с неприязнью спросил хозяин,
— Конечно, — совершенно спокойным тоном ответила Ханако. — Ведь людей, которые просто окончили университет, сколько угодно.
Хозяин взглянул на Мэйтэя, и его лицо выразило еще большее отвращение.
— Мы не можем точно сказать, станет он доктором или нет. Спросите о чем-нибудь другом. — Мэйтэю тоже было явно не по себе.
— Он и сейчас занимается этим самым земным… ну, как его?
— Несколько дней тому назад он сделал в Физическом обществе доклад о результатах своего исследования на тему «Механика повешения», — поспешил сообщить хозяин.
— Фу, мерзость какая! Повешение… Уж очень он странный человек. С этим повешением или еще там с чем-то ему никогда не стать доктором.
— Конечно, если он сам повесится, то сделать это будет трудно, но не исключена возможность, что благодаря именно «Механике повешения» он станет доктором, — сказал Мэйтэй.
— Вот как? — произнесла Ханако, переводя испытующий взгляд на хозяина. К сожалению, она не понимала значения слова «механика», поэтому испытывала беспокойство. Однако госпожа Канэда, очевидно, решила, что ей не пристало обнаруживать свою необразованность, и ей ничего не оставалось, как попытаться что-нибудь понять по выражению лиц своих собеседников. У хозяина лицо было хмурым.
— А еще чем-нибудь другим, более понятным, он не занимается?
— Недавно он написал трактат «От рассмотрения устойчивости желудей к вопросу о движении небесных тел».
— Неужели в университете изучают даже какие-то там желуди?
— Я тоже всего лишь дилетант и точно сказать не могу, но если этим занимается Кангэцу-кун, значит вещь стоящая, — с серьезным видом подтрунивал Мэйтэй.
Ханако, кажется, поняла, что разговоры о науке ей не по зубам, и, решив больше не задавать никаких вопросов, поспешила перевести разговор на другую тему.
— Теперь бы мне хотелось спросить о другом… Ведь правда, что он на Новый год сломал два передних зуба, когда ел грибы?
— Это вопрос мой, — оживился Мэйтэй. — Правда. Сейчас у него на том месте прилепился кусок куямоти.
— Неужели ему совершенно несвойственно щегольство? Почему он не пользуется зубочисткой?
— Непременно укажу ему на это при первой же встрече, — ухмыльнулся хозяин.
— Мне кажется, что у него очень плохие зубы, если даже о грибы ломаются. Верно?
— Пожалуй, не скажешь, что хорошие, а, как ты думаешь, Мэйтэй?
— Не хорошие, но довольно симпатичные. Вот только непонятно, почему он до сих пор не вставил новые. Очень странно смотреть на эти залежи куямоти.
— Не вставляет потому, что нет денег, или просто из прихоти?
— Успокойтесь, долго ходить беззубым он не будет. — К Мэйтэю постепенно возвращалось хорошее расположение духа.
Ханако заговорила снова:
— Мне хотелось бы взглянуть на какое-нибудь его письмо или еще что-нибудь в этом роде, если у вас, конечно, есть.
— Разве что открытки, у меня их много, вот посмотрите, пожалуйста.
И хозяин принес из кабинета три или четыре десятка открыток.
— Мне не надо так много… Только парочку…
— Ну-ка дай, я выберу, какие получше, — сказал Мэйтэй и протянул Ханако открытку с картинкой. — Вот, кажется, интересная.
— О, даже с картинкой, очень красивая картинка, посмотрим… Фу, барсук! Почему он решил нарисовать барсука? Барсук здесь прямо как настоящий, удивительно! — воскликнула Ханако с восхищением.
— Вы прочитайте, что там написано, — смеясь, сказал хозяин.
Ханако читала так же, как читает наша служанка.
— «В последний день года по лунному календарю горные барсуки устраивают гуляние и танцуют до упаду. В песне, которую они поют, говорится: „Сегодня вечером к концу подходит год, и даже „по горам идущий“ сегодня к нам не забредет. Тра-та-та-та“». Что это такое? Насмешка какая-то, — рассердилась Ханако.
— А эта богиня вам нравится? — спросил Мэйтэй, протягивая ей еще одну открытку. На открытке была изображена богиня в хагоромо [64], играющая на биве [65].
— Кажется, у этой богини слишком маленький нос.
— Самый обыкновенный. Да вы не на нос смотрите, а читайте, что написано.
А написано там было следующее:
«В старину жил где-то астроном. Однажды вечером он, как обычно, поднялся на высокую башню и стал внимательно рассматривать звезды. Неожиданно в небе появилась прекрасная богиня, и на землю полились звуки чарующей музыки, какой не услышишь в нашем мире; астроном стоял словно завороженный, совершенно забыв даже о пронизывавшем насквозь холоде. А утром нашли труп астронома, совершенно белый от инея. „Это — правдивая история“, — сказал старик лгун».
— Что такое? Здесь же нет никакого смысла! И это писал физик. Хоть бы почитал изредка журнал «Литературный клуб»… — На Кангэцу-куна обрушился поток брани.
— А как эта? — полушутливо спросил Мэйтэй и подал Ханако третью открытку. На этой открытке был изображен парусник, а внизу, как обычно, виднелась небрежно сделанная надпись.
«Маленькая ночная гетера у переправы просыпается на рассвете от крика куликов, что бродят по берегу бурного моря, и плачет — нет у нее родителей. Отец, моряк, — на дне морском».
— Великолепная вещь! Восхитительно! Как он хорошо все понимает, как чувствует! — вскричала гостья.
— Вы считаете, что понимает?
— Конечно. Под сямисэн можно петь.
— Тогда получится настоящий шедевр. А как вам нравятся эти? — спросил Мэйтэй, засыпая Ханако открытками.
— Хватит, хватит, мне и так уже ясно, что он знает толк в чайных домиках. — Восторгу Ханако, казалось, нет предела.
Ханако, видимо, уже выяснила все интересовавшие ее вопросы относительно Кангэцу и под конец выдвинула весьма любопытное требование:
— Я очень извиняюсь перед вами. Не говорите, пожалуйста, Кангэцу-сану, что я была у вас.
Она, очевидно, считала, что имеет право знать о Кангэцу все, а тому нельзя о ней рассказывать ничего.
— Да, конечно, — уклончиво ответили Мэйтэй и хозяин.
Ханако поднялась и направилась к выходу, многозначительно сказав при этом: «А я на днях отблагодарю вас».
Когда хозяин и Мэйтэй, проводив гостью, вернулись в гостиную, каждый из них обратился к другому с одним и тем же вопросом: «Что это значит?» Хозяйка, находившаяся в соседней комнате, тоже не выдержала: оттуда слышалось приглушенное хихиканье.
Мэйтэй громко крикнул:
— Хозяюшка, а хозяюшка, вот приходил типичный образец банальности! Когда банальность достигает такой степени, она становится типичной банальностью. Так что вы не стесняйтесь, смейтесь сколько угодно.
— Главное, лицо у нее неприятное, — с раздражением проговорил хозяин.
— А какой великолепный нос! — подхватил Мэйтэй.
— И кривой к тому же.
— Сутуловат немного. Сутулый нос! Сверхоригинально, — воскликнул Мэйтэй и засмеялся, довольный своим сравнением.
— Такие особы верховодят мужьями, — произнес хозяин с еще большей досадой.
— Похожа на товар, не распроданный в девятнадцатом веке и залежавшийся на полке до двадцатого.
Мэйтэй всегда говорит какие-то непонятные вещи. Тут в комнату вошла хозяйка и предупредила с чисто женской осторожностью:
— Будете громко ругаться, опять жена рикши все услышит и передаст ей.
— Пусть передаст, ей это пойдет только на пользу.
— Но ведь неблагородно критиковать чье-нибудь лицо. Не по своей же воле она ходит с таким носом. Это очень нехорошо еще и потому, что она дама.
Защищая нос Ханако, хозяйка одновременно защищала и свою собственную наружность.
— Почему же неблагородно? Разве это дама?! Не дама, а настоящая дура, вот она кто. Правда, Мэйтэй?
— Может, и дура, но все равно молодец. Какую нам выволочку устроила!
— Во-первых, кто в ее представлении преподаватель?
— То же, что и рикша, который живет по соседству с твоим домом. Чтобы заслужить уважение такой особы, нужно быть по меньшей мере доктором. В общем, ты сделал большую ошибку, что не стал доктором, а как вы считаете? — сказал Мэйтэй, обращаясь к хозяйке.
Но даже она считала мужа совершенно безнадежным.
— Профессор из него ни за что не получится, — сказала она.
— А может, и стану скоро, ты напрасно пренебрегаешь мною. Тебе, конечно, неизвестно, что в древние времена человек по имени Исократ [66] написал большую книгу в возрасте девяноста четырех лет. Софокл создавал шедевры, удивлявшие весь мир, когда ему было почти сто лет. Восьмидесятилетний Симоноид [67] сочинял чудесные стихи. Я же…
— Глупости все это, да вы ни за что не проживете столько с вашим желудком, — выпалила хозяйка, будто бы она точно подсчитала, сколько ее мужу осталось жить.
— Грубиянка!… Пойди и сама спроси у Амаки-сана… Ты всегда даешь мне мятые черные хаори, заплатанные кимоно. Теперь понятно, почему эта женщина ни во что меня не ставит. С завтрашнего дня я буду носить такие же вещи, какие носит Мэйтэй, приготовь.
— «Приготовь»! Но у вас ведь нет такой прекрасной одежды. И потом, жена Канэда была вежлива с Мэйтэй-саном только потому, что он упомянул имя своего дяди. Одежда здесь ни при чем, — ловко отвела упрек хозяйка.
Хозяин, который при слове «дядя» как будто вдруг вспомнил о чем-то, спросил Мэйтэя:
— Я никогда не знал, что у тебя есть дядя. Ты ведь никогда о нем не рассказывал. Так как же, есть у тебя дядя или нет?
Показывая всем своим видом, что для него этот вопрос не является неожиданным, Мэйтэй произнес:
— О, дядя! Мой дядя страшно упрям… Он тоже достался нам в наследство от девятнадцатого века, — и посмотрел на супругов.
— Ха-ха-ха… Вы всегда говорите такие интересные вещи. А где он живет?
— В Сидзуока, да не просто живет. Он живет с теммагэ [68] на голове, я прямо поражаюсь. Когда ему говорят: «Наденьте шапку», — он гордо отвечает: «Хотя мне уже много лет, холод для меня никогда не был чувствительным настолько, чтобы надевать шапку…» «Холодно, поспите еще», — скажут ему, а он в ответ: «Человеку, чтобы выспаться, вполне достаточно четырех часов, спать больше — уже роскошь», — и встает затемно. Он хвастает: «Я тоже тренировался не один год, чтобы научиться спать не больше четырех часов, однако в молодости мне все время страшно хотелось спать. Теперь же я наконец вступил в такую пору жизни, когда могу сделать все, что захочу, и страшно доволен». Ведь вполне закономерно, что в шестьдесят семь лет у него пропал сон. Для этого не нужна ни тренировка, ни всякая другая чепуха. Но он убежден, что добился успеха исключительно благодаря силе самоотречения. Поэтому, выходя из дому, он непременно захватывает с собой железный веер.
— Что он с ним делает?
— Не знаю, просто берет, и все. Возможно, он использует его вместо стека. Недавно с ним произошла странная история, — продолжал Мэйтэй, на этот раз обращаясь уже к хозяйке.
— Что такое? — нехотя отозвалась та.
— Этой весной я неожиданно получил от него письмо: «Срочно вышли котелок и фрак». Такая просьба озадачила меня, и я поспешил сделать письменный запрос. Мне ответили, что котелок и фрак нужны для самого старика. Заказ был выполнен срочно, чтобы успеть к двадцать третьему числу, когда в Сидзуока будет отмечаться праздник победы. Однако в письме содержалась такая странная фраза: «Шляпу купи умеренной величины, мерку для фрака тоже выбери по своему усмотрению и закажи в „Даймару“»…
— Сейчас и в «Даймару» шьют европейское платье?
— Ах, сэнсэй, просто он спутал с «Сирокия».
— «Выбери мерку по своему усмотрению»… Это же очень трудно!
— Это в духе дядюшки.
— И как же ты поступил?
— А что же мне оставалось делать — выбрал по своему усмотрению и послал.
— Ты тоже хорош. Ну и что, размер подошел?
— Наверное, подошел, потому что в местной газете я читал, что в тот день Макияма Оо был в великолепном фраке, с этим самым железным веером…
— С веером он, по-видимому, никогда не расстается.
— Да, я собираюсь положить его дядюшке в гроб, когда он умрет.
— Хорошо хоть, что шляпа и фрак пришлись ему впору.
— Как бы не так. Я тоже полагал, что все в порядке, но через некоторое время оттуда пришла посылка. «Ишь ты, думаю, даже подарок какой-то прислали». Открываю — котелок. Тут же письмо: «Вы были очень любезны, выполнив мою просьбу, но котелок оказался немного велик. Не сочтите, пожалуйста, за труд и перешлите его шляпочнику, пусть уменьшит немного. Необходимые для этого деньги я отправлю почтовым переводом».
— Какой ты беспечный! — воскликнул хозяин, с величайшим удовлетворением узнав, что на свете есть кто-то еще более беспечный, чем он сам. Немного погодя он спросил: — Ну, а что потом?
— Потом? Потом я стал сам носить, что же еще оставалось делать?
— Эту шляпу-то? — хихикнул хозяин.
— И этот человек барон? — удивленно спросила хозяйка.
— Кто?
— Ваш дядя с железным веером.
— Да что вы!! Он ученый-конфуцианец. В молодости корпел над книгами китайских ученых и поэтому даже теперь, когда повсюду сияют электрические лампы, ни в какую не желает расставаться со своим тёммагэ, тут уж ничего не поделаешь, — отвечал Мэйтэй.
— Послушай, но ведь ты, кажется, говорил о бароне Макияма!
— Говорили, говорили, я тоже слышала из столовой, — единственный раз согласилась с мужем хозяйка.
— Ах, вон оно что, ха-ха-ха… — ни с того ни с сего рассмеялся Мэйтэй, потом с невозмутимым видом добавил: — Это все неправда. Да будь у меня дядя барон, я бы сейчас был по меньшей мере директором департамента.
— А я уж подумал, что за чертовщина, — сказал хозяин с радостным и взволнованным лицом. Его жена пришла в еще больший восторг.
— Ну и ну, — сказала она, — а вы частенько врете с серьезным видом, как сейчас? Оказывается, вы умеете лгать.
— Та женщина делает это еще лучше, чем я.
— Да вы тоже ей не уступите, что и говорить.
— Однако, хозяюшка, я лгу ради шутки, а эта женщина все говорит с особым умыслом, с подковыркой. Злокачественная ложь. Если перестать отличать неподдельное чувство юмора от обезьяньей мудрости интриги, то сам бог комедии будет вынужден пожалеть об отсутствии проницательного мужа.
Хозяин потупил взор и произнес:
— Ну, не знаю.
— А, все равно, — смеясь, ответила хозяйка.
Мне еще ни разу не доводилось видеть усадьбу Канэда. Я услыхал о ней впервые только сейчас. У нас в доме никогда не говорили о дельцах, а поэтому и я, живущий на хлебах хозяина, не только не имею с ними ничего общего, но они всегда были мне глубоко безразличны. Тем не менее, прислушиваясь краем уха к беседе, которая только что состоялась во время неожиданного визита Ханако, я попытался представить себе красоту ее дочери, а потом стал размышлять об их богатстве, знатности и могуществе и, несмотря на то что я просто кот, не мог уже спокойно валяться на галерее. В то же время я испытывал чувство сострадания к Кангэцу-куну. Какая польза от того, что он окончил университет и стал физиком? Вот Ханако подкупила профессоршу, жену рикши и даже Тэнсёин с многострунным кото, разузнала о нем все, вплоть до того, что у него нет двух передних зубов. А он в такой момент лишь посмеивается да крутит свой шнурок. Далеко не всякий осмелится приблизиться к женщине, у которой на лице покоится такой великолепный нос. Хозяин, конечно, предпочтет остаться в стороне, тем более что у него слишком мало денег. Мэйтэй не стеснен в средствах, но он такой Гудзэн Додзи, что вряд ли захочет помочь Кангэцу. Таким образом, единственный, кто вызывает сожаление, — это сэнсэй, выступающий с докладами о механике повешения. Поэтому было бы очень несправедливо, если бы даже я не попытался проникнуть в стан врага и выведать, что там происходит. Я просто кот, но кот, живущий в доме ученого, который иногда даже читает Эпиктета и стучит им по столу; я немного отличаюсь от обычных бестолковых и глупых кошек. Рыцарский дух, который позволяет мне отважиться на подобную авантюру, скрыт в кончике моего хвоста. Мое желание отправиться на разведку объясняется не чувством долга перед Кангэцу-куном и тем более не тем нервным состоянием, когда, не раздумывая, бросаешься спасать другого. Если выражаться высокопарно, мой поступок заслуживает похвалы и свидетельствует о благородстве моей натуры. Если Ханако и ее сторонники, не испросив на то согласия Кангэцу, повсюду раззвонили о происшествии на Адзумабаси, если они подослали своих сыщиков и теперь с торжествующим видом рассказывают каждому встречному и поперечному, что удалось через них выведать, если они прибегают к помощи рикш, конюхов, бродяг, хулиганов-сёсэев, старух поденщиц, акушерок, ведьм, массажистов, дураков и всячески отвлекают людей, ценных для государства, от важных занятий… у кота тоже найдется решимость.
Погода была хорошая, но моя задача несколько осложнялась тем, что на улице начал таять иней, и все-таки во имя выполнения своего долга я готов пожертвовать жизнью. Может быть, служанке будет неприятно, что я выпачкаю ноги и притащу грязь на галерею, меня это мало трогает. «И пойду не завтра утром, а сейчас», — решил я и, полный отваги и смелости, ринулся вперед, но, добежав до кухни, подумал: «Подожди!» Как кот, я достиг высшей степени развития; мне даже кажется, что по своему развитию я ни за что не уступлю ученику третьего класса гимназии. Вот только устройство моего горла, какая жалость! осталось точно таким же, как у всех остальных кошек, и я не могу разговаривать по-человечьи. Допустим, мне удастся пробраться в усадьбу Канэда и выяснить, что происходит в лагере противника — ведь я все равно не смогу рассказать об этом Кангэцу-куну. И хозяин и Мэйтэй-сэнсэй ничего не узнают. Если я не могу сообщить о добытых с большим трудом сведениях, то они будут походить на бриллиант, зарытый в землю и лишенный возможности сверкать в лучах солнца. «Глупо все это, может, не стоит», — размышлял я, стоя у дверей.
Однако жаль бросать начатое дело на полпути. У меня было такое чувство, которое испытывают люди в засуху, — они ждут дождя, а черные тучи проплывают над головой и уходят дальше в соседнюю провинцию. Одно дело, если бы я был не прав, но бороться против несправедливости, во имя гуманности, всегда было сокровенной мечтой мужчины, и он смело идет в бой, если даже знает, что ему грозит неминуемая гибель. Заниматься бесполезным делом и понапрасну пачкать ноги — вот удел кота. Мне было суждено родиться котом, и я не могу обмениваться мнениями с господами Кангэцу, Мэйтэем и Кусями, но если необходимо куда-то незаметно пробраться, то лучше меня никто этого не сделает. Мне всегда бывает очень приятно выполнить то, что не под силу другим. Пусть только мне одному будет известно, что творится в доме у Канэда, но это гораздо приятнее, чем если бы об этом не знал никто. Было бы приятно дать им понять, что существует некто, знающий о них все, пусть даже этот некто и не может рассказать об этом другим. Ну как не пойти, когда тебя ожидает столько приятных ощущений. Все-таки, пожалуй, пойду.
Когда я пришел к усадьбе Канэда, я увидел величественный европейский особняк, занимавший огромный участок. «Хозяин, наверное, такой же высокомерный, как и сам дом», — подумал я, входя в ворота и внимательно оглядывая здание. Дом не отличался никакими архитектурными достоинствами, два его этажа чопорно возносились ввысь, как бы желая запугать всех своим грозным видом. Наверное, это и есть та самая банальность, о которой говорит Мэйтэй. Обойдя парадный подъезд, я пересек газон и направился к черному ходу. Кухня, как и следовало ожидать, была просторная, наверняка раз в десять больше, чем у Кусями-сэнсэя. Там все было в таком идеальном порядке, все так блестело и сверкало, что навряд ли она уступала кухне графа Оокума, о которой недавно очень подробно писали в газете. «Образцовая кухня», — подумал я и вошел в дом. Смотрю — в просторной светлой передней стоит жена рикши и о чем-то с увлечением рассказывает кухарке и рикше Канэда. «Их надо остерегаться», — подумал я и шмыгнул за лохань.
— Неужели тот учитель не знает нашего барина? — спросила кухарка.
Рикша Канэда ответил:
— Как можно не знать? Надо быть уродом без глаз и без ушей, чтобы жить по соседству и не знать усадьбы Канэда-сана.
— Ничего не могу сказать. Ведь этот учитель такой чудак — ничем, кроме книг, не интересуется. Если бы он знал, кто такой барин, то, наверное, испугался бы. Да куда там, он даже не имеет понятия, сколько лет его собственным детям, — сказала жена рикши.
— Ого, даже самого Канэда-сана не боится! Болван несчастный! Была не была, давай все вместе пойдем и пригрозим ему.
— Это было бы здорово. Ишь ты, нос у барыни слишком велик, лицо ее ему не нравится… Скажет же такое. А у самого рожа, как у барсука из Имадо… [69] А еще, наверное, думает, что такой же, как все люди, этого уж стерпеть никак нельзя.
— Да не только лицо. Посмотрите, какой у него спесивый вид, когда он с полотенцем в руке идет в баню. Будто лучше него человека на свете нет.
Даже кухарка всей душой презирала Кусями-сэнсэя.
— Давайте все вместе подойдем к его забору да обругаем его покрепче.
— Это наверняка поубавит ему спеси.
— Не надо показываться ему на глаза. Пусть только голоса слышит. Помешайте ему заниматься, позлите как следует. Это барыня так наказала.
— Все ясно. — Жена рикши поспешила дать понять, что она свою долю ругательств выдаст сполна.
«Эта компания, чего доброго, и вправду явится издеваться над Кусями-сэнсэем», — подумал я и, тихонько проскользнув мимо заговорщиков, вошел в комнаты.
У кошек как будто нет ног: еще ни разу не случалось, чтобы кто-нибудь из них неловко ступил и наделал шуму. Они ступают совершенно бесшумно, как будто идут по облакам. Их поступь подобна удару гонга в воде, звону гуслей в глубокой пещере. Мне нет дела ни до банального европейского дома, ни до образцовой кухни, мне нет дела ни до жены рикши, ни до слуги, кухарки, барышни, горничной, самой госпожи Ханако, ее мужа-барина. Я сходил, куда хотел сходить, послушал, что хотел услышать, высунув язык, помахал хвостом и, нащетинив усы, не спеша вернулся домой. Пожалуй, во всей Японии никто не сможет сделать это искуснее меня. Я стал сомневаться: «Уж, в самом деле, не сродни ли я кошке Нэкомата, что нарисована в книжке с картинками?» Говорят, что во лбу у жабы есть драгоценный камень, светящийся в темноте, а у меня в хвосте заключено чудесное средство, передаваемое в нашей семье по наследству. Оно-то и позволяет мне дурачить людей. Гордо прошествовать по коридору в доме Канэда, да так, чтобы этого никто не заметил, для меня легче, чем богатырю Ниосама [70] растоптать токоротэн [71]. Тут я и сам пришел в восторг от своих способностей и, сообразив, что все это благодаря моему хвосту, которым я всегда очень дорожу, преисполнился к нему благоговения. Я решил помолиться великому богу хвосту о ниспослании мне кошачьей удачи и наклонил слегка голову, но, кажется, допустил при этом небольшой просчет. Полагается отвесить три поклона, все время глядя на хвост. Я хотел выполнить все в точности и повернулся так, чтобы можно было видеть хвост, но хвост, оказывается, последовал за моим туловищем. «Не уйдешь», — подумал я и оглянулся, да так, что чуть не вывернул себе шею, но… хвост тоже метнулся в сторону. Угнаться за хвостом оказалось так же трудно, как втиснуть всю вселенную в три суна; повернувшись в погоне за хвостом семь с половиной раз, я совсем измучился и прекратил это занятие. У меня закружилась голова, и я никак не мог сообразить, где нахожусь. «Будь что будет», — подумал я и побрел куда глаза глядят. За сёдзи послышался голос Ханако. «Наконец-то», — сказал я себе и замер на месте, навострив уши и затаив дыхание.
— Какой-то нищий учитель, а нахальства хоть отбавляй, правда? — звенел на самых высоких нотах уже знакомый мне пронзительный голос.
— Да, нахальный субъект. Надо будет подстроить что-нибудь, проучить его немного. Ведь в этой гимназии работают мои земляки.
— Кто такие?
— Цуки Пинскэ и Фукути Кисяго. Попрошу их подразнить его.
Я не знаю, откуда родом Канэда-кун, но очень удивился, услыхав, какие странные имена у его земляков.
— Он учитель английского языка? — уточнил Канэда-кун.
— Да, жена рикши говорила, что он преподает не то английский язык, не то еще что-то.
— Во всяком случае, учитель он никудышный. — Слово «никудышный» тоже привело меня в немалый восторг. — Недавно я встретился с Пинскэ, и вот что он мне рассказал: «У нас в гимназии работает один странный тип. Как-то ученики спросили его: „Господин учитель, как будет по-английски «чай бантя“ [72]?» — а он и отвечает с самым серьезным видом: «»Бантя» по-английски будет „savage tea“». Теперь все наши учителя потешаются над ним. А ведь такие, как он, и на других бросают тень». Это, наверное, был именно он.
— Конечно, он. Только тип с его рожей может сказать такое. И усы какие-то противные отрастил.
— Отвратительный тип!
Выходит, если у тебя растут усы, то ты уже отвратительный тип. Тогда среди кошек нет ни одной, которая не была бы отвратительной.
— Есть там у них еще не то Мэйтэй, не то Пьяница беспробудный [73], не помню точно, как его зовут. Тот вообще какой-то шут гороховый. Говорит, что барон Макияма — его дядя. Я тогда еще подумала: «У такой рожи — и вдруг дядя барон, не может этого быть».
— Плохо, что ты приняла его слова за чистую монету. Ведь никто не знает, что он собой представляет.
— Плохо, говорите? Но ведь он окончательно заморочил мне голову, — с глубоким сожалением произнесла Ханако.
О Кангэцу-куне, к моему удивлению, не было сказано ни слова, и я пришел к выводу, что либо о нем говорили до моего прихода, либо они решили, что он им не подходит и забыли о нем думать. Это обстоятельство, конечно, обеспокоило меня, но что поделаешь. Некоторое время я стоял неподвижно, как вдруг из гостиной, которая находится напротив, послышался звонок. «Ага, там тоже что-то происходит, — подумал я. — Как бы не опоздать», — и направился к гостиной. Я услышал громкий женский голос. По тому, как сильно этот голос походил на голос Ханако, можно было догадаться, что он принадлежит барышне Канэда и что благодаря этому голосу Кангэцу-кун чуть не покончил жизнь самоубийством. Какая жалость, сёдзи мешали мне почтительно преклонить колена перед ее драгоценным ликом. Я также не могу ручаться, украшает ли ее лицо большущий нос, или нет. Однако если судить по громкому сопению, которым сопровождался весь разговор, то он у нее далеко не из тех приплюснутых носов, которые не привлекают внимания людей.
Женщина болтала без умолку, голоса же ее собеседника не было слышно. Наверное, она разговаривала по так называемому телефону, о котором мне уже приходилось слышать.
— Это Ямато? Я собираюсь завтра в театр, оставь мне билет в третью ложу, ладно?… Понял?… Ну что же тут непонятного? Ах, какой ты! Оставь в третью ложу… Что такое?… Не сможешь? Нет, ты должен оставить, обязательно оставь, слышишь? Ха-ха-ха, шучу, говоришь?… Какие же тут могут быть шутки!… Смеешься, противный? Кстати, кто ты такой? Тёкити? Какой ты, Тёкити, все-таки бестолковый. Скажи, чтобы хозяйка подошла к телефону. Что? Для меня и так сойдет?… Как ты смеешь, наглец? Да ты знаешь, кто я такая? Я — Канэда!… Ха-ха-ха, прекрасно знаешь, говоришь? Ох и дурак… Канэда, говорю… Что?… Благодарю за то, что вы всегда так любезны со мной?… С чего это ты меня благодарить вздумал? Нужны мне твой благодарности… Опять смеешься! Ты, видно, настоящий идиот… Вы совершенно правы, говоришь?… Не морочь мне голову, а то повешу трубку! Что тогда будешь делать?… Если будешь молчать, то мы с тобой не скоро договоримся. Скажи что-нибудь!
Ей никто не ответил: Тёкити, наверное, повесил трубку. Барышня, задыхаясь от злости, принялась крутить ручку телефона. Поднялся оглушительный трезвон. Испуганно залаяла сидевшая у ее ног болонка. «Здесь надо держать ухо востро», — сказал я себе и, быстро выбежав из дома, спрятался под галереей.
В эту минуту послышались шаги и скрип раздвигаемых сёдзи. «Кто бы это мог быть?» — подумал я и весь превратился в слух.
— Барышня, вас зовут барин и барыня.
Похоже, это была горничная.
— Знать ничего не желаю! — закричала на нее барышня.
— Но они сказали: «Есть небольшое дело, пойди позови барышню».
Барышня ответила новым потоком брани:
— Ну что ты ко мне пристала? Я же ясно сказала: ничего не желаю знать!
Призвав на помощь всю свою сообразительность, горничная сделала попытку успокоить разбушевавшуюся хозяйку:
— …Речь, кажется, идет о Мидзусима Кангэцу-сане.
— Не знаю я никакого Кангэцу, никакого Суйгэцу! Ненавижу! У-у, морда лошадиная…
Теперь барышня вымещала свой гнев уже на отсутствующем Кангэцу-куне.
— Ого, когда это ты сделала себе модную прическу?
Горничная перевела дух и коротко ответила:
— Сегодня.
— Бесстыдница! Горничная, а туда же прешься. Да ты, я вижу, и воротничок сменила. — Горничной тоже не удалось избежать нападок своей госпожи.
— Это тот, который вы мне недавно изволили подарить. Он такой красивый, что мне все жалко было его носить, я его хранила в корзинке. Но старый испачкался, поэтому пришлось переменить.
— Когда же я тебе его дарила?
— На Новый год. Вы тогда купили его в «Сирокия»… На зеленовато-коричневом поле — набивка в виде программы сумо. Вы сказали, что он вас старит и что вы дарите его мне. Вот как было дело.
— Чушь какая-то. Он тебе очень к лицу, у-у противная.
— Весьма тронута.
— Да я и не собираюсь тебя хвалить. Противная, говорю.
— Как так?
— Почему ты взяла и не сказала, что он красивый?
Горничная в недоумении посмотрела на молодую госпожу и ничего не ответила.
— Если уж он тебе идет, то на мне и подавно не будет выглядеть смешно.
— Он вам, конечно, очень пойдет.
— Ах ты, знала, что пойдет, и молчала. Теперь носишь как ни в чем ни бывало, дрянь ты этакая.
Брань лилась неудержимым потоком. Я внимательно следил за тем, как разворачиваются события. В это время раздался голос Канэда-куна.
— Томико! Томико! — позвал он дочь.
Барышне ничего не оставалось, как крикнуть «иду» и отправиться к родителям. Болонка, чуть побольше меня ростом, у которой глаза и нос были как бы стянуты к середине морды, помчалась за ней. Все так же крадучись, я выскочил на улицу через черный ход и пустился бежать домой. Успех экспедиции превзошел все мои ожидания.
Покинув прекрасный дом Канэда, я через несколько минут оказался возле нашего грязного домишка. У меня возникло такое ощущение, словно с залитой солнечным светом горной вершины я вдруг спустился во мрак глубокой пещеры. Во время пребывания в особняке Канэда мои мысли были заняты совсем другим, и я не обратил внимания ни на убранство комнат, ни на фусума [74], сёдзи и тому подобное, но как только я очутился в нашем жилище, я тотчас же почувствовал все его убожество, страшно затосковал по этой так называемой банальности. Похоже, что дельцы — люди более выдающиеся, чем учителя. Однако эта мысль показалась мне несколько странной, и я решил спросить, что думает по этому поводу мой уважаемый хвост. «Правильно, правильно», — донеслись из кончика хвоста слова божьего откровения.
Вхожу я в гостиную и, к своему глубокому удивлению, обнаруживаю, что Мэйтэй-сэнсэй все еще здесь. В хибати наподобие пчелиных сот натыкано множество окурков, а сам Мэйтэй, удобно развалясь, о чем-то разглагольствует. Тут же неизвестно откуда появившийся Кангэцу-кун. Хозяин, подперев голову рукой, сосредоточенно рассматривает расплывшееся по потолку дождевое пятно. Собрание все тех же беспечных лентяев.
— Кангэцу-кун, тогда ты сохранил в тайне имя женщины, говорившей о тебе даже в бреду, теперь-то, наверное, можно сказать, кто она, — принялся подтрунивать Мэйтэй.
— Я бы сказал, если бы это касалось меня одного, но ей может быть неприятно…
— Значит, все еще нельзя?
— К тому же я дал слово жене профессора.
— Дал слово молчать?
— Да, — ответил Кангэцу-кун и начал, как обычно, теребить шнурок своего хаори. Это был необычный шнурок, фиолетового цвета, в продаже таких не встретишь.
— Этот шнурок напоминает об эпохе Тэмпо [75], — не поднимая головы, пробормотал хозяин. История с девицей Канэда его нисколько не трогала.
— Да, эпохи японо-русской войны здесь не чувствуется. Этот шнур так и просится к боевому камзолу с гербами да походному шлему. Говорят, то Ода Нобунага [76] на свадьбе связал свои волосы в пучок вот этим самым шнуром, — произнес Мэйтэй, как всегда очень серьезно. Кангэцу-кун тоже серьезно ответил:
— Да, действительно этим шнурком пользовался мой дед во время усмирения восстания в Тёсю.
— Самое время преподнести его в дар какому-нибудь музею, а? Ведь то, что ученый-физик Мидзусима Кангэцу-кун, читающий доклад на тему: «Механика повешения», выглядит, как какой-то запаршивевший хатамото [77], непосредственно влияет на его репутацию.
— Конечно, можно было бы последовать вашему совету, но есть люди, которые говорят, что этот шнурок мне к лицу, и потому…
— Кто сказал тебе такое? У этого человека нет никакого вкуса, — громко проговорил хозяин, переворачиваясь на другой бок.
— Вы его не знаете…
— Ладно, допустим, что не знаем, но все-таки кто?
— Да так, одна женщина.
— Ха-ха-ха. Ох, и любишь ты напустить тумана. Хочешь, угадаю? Это та самая женщина, которая звала тебя со дна Сумидагава. Да, кстати, не попробовать ли тебе еще раз отправиться к праотцам уже в этом хаори? — нанес Мэйтэй неожиданный удар с фланга.
— Ха-ха-ха. Больше со дна реки она меня не зовет. В той райской обители, что находится на противоположной стороне…
— Не такая уж она и райская. Один нос чего стоит!
— Что такое? — воскликнул Кангэцу, подозрительно поглядывая на приятелей.
— Только что здесь был носище. Мы просто обомлели при его появлении, правда, Кусями-кун?
— Угу, — буркнул хозяин, лежа распивавший чей.
— Носище? Вы это о ком?
— О достопочтенной мамаше твоей дражайшей дамы сердца.
— Что, что?
— Женщина, назвавшаяся женой Канэда, приходила и расспрашивала о тебе, — с серьезным видом объяснил ему хозяин.
Мне было интересно, как станет реагировать Кангэцу-кун. Удивится? Обрадуется? Смутится? Но сколько я ни всматривался в лицо Кангэцу-куна, никаких особых эмоций на нем не проявилось.
— Она, наверное, просила вас уговорить меня жениться на ее дочери? — промолвил он своим тихим голосом и снова принялся крутить фиолетовый шнурок.
— Совсем нет. Эта достопочтенная мамаша — обладательница великолепного носа…
Но тут хозяин перебил Мэйтэя на полуслове и ни с того ни с сего понес сущую околесицу:
— Подожди, я тут уже давно сочиняю эпиграмму про этот нос.
Из соседней комнаты донеслось хихиканье хозяйки.
— Тебя, я вижу, ничто не волнует. Ну и как, уже сочинил?
— Почти. Первая строка будет такая: «На этом лице — праздник носа».
— Дальше?
— Следующая: «Поднесём этому носу священное сакэ».
— Ну, а дальше?
— Пока все.
— Забавно, — усмехнулся Кангэцу-кун.
— А что, если дальше сделать так: «В нем две укромные пещеры», — продолжал сочинять Мэйтэй.
— Не знаю, — подхватил Кангэцу, — понравится ли вам такая фраза: «Они так глубоки, что волосков не видно».
Как раз в ту минуту, когда на наших друзей снизошло вдохновение и они принялись наперебой болтать все, что им приходило в голову, на улице, у самого забора, послышались громкие голоса. Несколько человек дружно скандировали: «Барсук из Имадо! Барсук из Имадо!»
Хозяин и Мэйтэй удивились и быстро повернулись в ту сторону, откуда доносились крики, стараясь разглядеть через щели в заборе, что там происходит. За забором послышался дружный взрыв смеха и частый топот ног.
— Что значит «барсук из Имадо»? — удивленно спросил Мэйтэй, обращаясь к хозяину.
— Понятия не имею, — отвечал тот.
— Здорово придумано, — добавил Кангэцу-кун. Мэйтэй будто вспомнил о чем-то. Он вскочил на ноги и начал серьезным тоном:
— Уже в течение многих лет я веду исследовательскую работу о роли носа с эстетической точки зрения, сейчас я хочу изложить некоторые результаты своей работы и поэтому прошу вашего внимания.
Это было настолько неожиданно, что хозяин растерялся и недоверчиво покосился на Мэйтэя. Кангэцу чуть слышно промолвил:
— Очень хотелось бы послушать.
— Я всесторонне изучил данную проблему, но природу носа мне так и не удалось установить. Прежде всего вызывает сомнение количество отверстий в нем: ведь если предположить, что нос имеет практическое назначение, то двух отверстий слишком много. Ему нет никакой необходимости так кичливо выпячиваться в самом центре лица. Однако почему же он постепенно все больше и больше выдается вперед?
И Мэйтэй для наглядности потрогал свой собственный нос.
— Он у тебя совсем не выпячивается. — Хозяин сказал правду, он совсем не собирался льстить своему приятелю.
— Во всяком случае, он у меня и не вдавлен вовнутрь. Чтобы у вас не возникло сомнения, предупреждаю, что он не является просто двумя рядом расположенными отверстиями… Итак, появление выступа, именуемого носом, по моему мнению, можно объяснить тем, что результаты незначительного воздействия, называемого нами, людьми, сморканием, естественно, накапливались и привели к возникновению этого поразительного и одновременно очевидного феномена.
— И все это сущая правда, — снова вставил свое замечание хозяин.
— Как известно, при сморкании мы хватаемся пальцами за нос, при этом возбуждающее воздействие оказывается только на ту часть носа, за которую мы хватаемся пальцами; согласно великим принципам теории эволюции, именно эта часть тела, подвергаясь постоянному раздражению, развивается гораздо быстрее, чем его другие части. Кожа, естественно, затвердевает, ткани постепенно уплотняются, и в конце концов образуется хрящ.
— Позвольте… Навряд ли мясо может вот так легко и просто вдруг превратиться в хрящ, — заговорил Кангэцу-кун, ученый-физик.
— Ваши сомнения совершенно справедливы, — как ни в чем не бывало продолжал Мэйтэй. — Но факты — лучшее доказательство, и вот вам, пожалуйста, — хрящ существует, тут ничего не скажешь. Хрящ уже образовался. Однако, несмотря на это, из носа продолжают течь сопли. А раз так, то приходится сморкаться. Хрящ в результате этого процесса стесался по бокам и превратился в высокий узкий выступ… действительно, ужасный процесс. Подобно тому как капля камень точит, как отшлифованная руками паломников голова Биндзуру [78] сама по себе излучает сияние, как поговорка об удивительном благоухании и удивительном зловонии, так и нос постепенно выпрямляется и затвердевает.
— Но у тебя нос мягкий, как рисовая лепешка.
— Докладчик опасается, что его собственный нос может дать повод для возражений, а поэтому умышленно уклоняется от обсуждения затронутого вопроса. Мне только хотелось бы довести до вашего сведения, господа, что нос, которым обладает глубокоуважаемая мамаша Канэда, является в своем роде чудом, ибо он достиг в своем развитии наивысшего уровня и представляет собой великолепнейший и редкий экземпляр.
— Вот, вот, — невольно воскликнул Кангэцу-кун.
— Однако, несмотря на то что все совершенное, несомненно, представляет собой величественное зрелище, оно почему-то подавляет нас, и нам бывает трудно приблизиться к нему. Не подлежит никакому сомнению, что нос такого рода великолепен, но возникает вопрос: не слишком ли круто он поднимается вверх? Носы у людей прошлого, как, например, у Сократа, Голдсмита или у Теккерея, тоже оставляли желать лучшего с точки зрения их устройства, но именно в этом заключалось их какое-то особое обаяние. Уж не потому ли носы уважают не за высоту, а за их своеобразие? В народе даже говорят: «Лучше рисовая лепешка, чем нос» [79]. В таком случае наибольшую эстетическую ценность, пожалуй, имеет нос, подобный носу Мэйтэя.
Тут Кангэцу и хозяин принялись хохотать. Вслед за ними весело засмеялся и сам Мэйтэй.
— Итак, все, что я вам только что поведал…
— Сэнсэй, «поведал» немного не то слово, оно вульгарно и скорее бы подошло какому-нибудь сказочнику, пожалуйста, не употребляйте его, — съязвил Кангэцу-кун, вспомнив недавнее замечание Мэйтэя.
— В таком случае протрем глаза и начнем сначала… Э-э… далее я хотел бы коснуться вопроса о соразмерности носа и лица. Если говорить о носе отдельно, безотносительно ко всем остальным деталям лица, то такой нос, как у нашей глубокоуважаемой мамаши, можно смело показывать где угодно… Это такой нос, который, как мне думается, мог бы получить первую премию даже на выставке на Курамаяма [80]. Однако имеется одно «но», которое заключается в том, что нос этот создавался без предварительной консультации с господами Глазами, Ртом и другими. Нос Юлия Цезаря — несомненно, хорош, но что получилось бы, если бы нос Цезаря аккуратно вырезали и приставили к морде вашего кота? Цезаревский нос выглядел бы на кошачьей морде точно так же, как выглядела бы статуя Будды из Нара на шахматной доске. Я полагаю, что такое сильное нарушение пропорций только снизит его эстетическую ценность. Нос уважаемой мамаши, как и нос Цезаря, не что иное, как выступ, поражающий своей мужественной красотой и горделивой осанкой. Но каково же окружение этого носа? Разумеется, оно не столь вульгарно, как у вашего кота. Однако это факт, что ее лоб, как на маске эпилептика, прорезают две глубокие морщины, а узкие щелочки глаз круто поднимаются вверх, к вискам. Ну как, господа, не посетовать при виде этого носа на таком лице?!
Мэйтэй умолк, и как раз в эту минуту из-за дома донесся возглас:
— Все еще про нос болтают. Как они любят позлословить!
— Это жена рикши, — пояснил хозяин Мэйтэю. Тот снова заговорил:
— Докладчик считает для себя большой честью обнаружить в самом неожиданном месте, за углом дома, еще одного слушателя — существо другого пола. Своим чарующим, похожим на журчание ручейка голосом она внесла приятное оживление в наше сухое, академическое собрание. Я бесконечно счастлив! Буду стараться излагать свои мысли по возможности в общедоступной форме и тем самым надеюсь вознаградить то благосклонное внимание, которым почтила нас эта прекрасная леди; однако сейчас я должен коснуться некоторых вопросов механики, поэтому, естественно, не исключена возможность, что это окажется трудным для восприятия дам. Прошу запастись терпением.
При слове «механика» Кангэцу-кун опять захихикал.
— Я попробую доказать, что этот нос совершенно не гармонирует и более того — находится в полной диспропорции с остальными деталями лица. Здесь мы имеем пример нарушения закона о золотом сечении Цейзинга; я попытаюсь продемонстрировать это уважаемой публике, оперируя формулами, заимствованными из механики. Через H обозначим высоту носа, a — угол, образуемый при пересечении носа с плоскостью лица. Прошу также принять во внимание, что W — разумеется, вес носа. Ну, как? Надеюсь, понятно?
— Ничего не понял, — сказал хозяин.
— А вы, Кангэцу-кун, поняли?
— Я тоже не совсем понял.
— Что же делать! Кусями-то еще ладно, но ты же физик, я думал, обязательно поймешь. Ведь эти формулы составляют суть моего доклада, и если их опустить, весь мой труд пойдет насмарку… Ну, ничего не поделаешь. Как ни жаль, придется оставить формулы и изложить только выводы.
— Как, выводы есть? — удивленно спросил хозяин.
— А ты как думал? Доклад без выводов — что европейский обед без десерта… Будьте внимательны, перехожу к выводам… Итак, если на вышеприведенную формулу взглянуть с точки зрения теории господ Вирхова и Вейсмана, то, безусловно, необходимо допустить априорное наследование формы. Далее, несмотря на существование веских доводов о том, что апостериорность не является наследственной, необходимо признать, что духовный склад, соответствующий этой форме, до некоторой степени является ее неизбежным следствием. Таким образом, можно предположить, что и в носах детей, которые родились от обладателей носов, несоответствующих их общественному положению, имеются отклонения от нормы. Возьмем Кангэцу-куна. По молодости лет он, наверное, не может обнаружить отклонений от нормы в устройстве носа у дочери Канэда. Но инкубационный период у такого рода наследственности очень велик, поэтому она может проявиться в любой момент; достаточно оказаться в другом климатическом поясе, чтобы нос начал бурно расти и мгновенно достиг размеров носа достопочтенной матушки. Учитывая эти обстоятельства и научные доводы Мэйтэя, представляется наиболее целесообразным воздержаться от данного брака; я думаю, что, не говоря уже о нашем уважаемом хозяине, даже у почивающего здесь господина кота не будет никаких возражений на этот счет.
Хозяин не спеша поднялся и заговорил очень горячо и убедительно:
— Ну, разумеется! Кому нужна дочь таких типов! Смотри, Кангэцу-кун, не женись на ней!
Для того чтобы каким-нибудь образом выразить свое согласие, я мяукнул два раза: «Мяу, мяу». Судя по виду Кангэцу-куна, нельзя было сказать, чтобы его взволновала тирада Мэйтэя.
— Что ж, — сказал он, — если мои уважаемые учителя придерживаются такого мнения, то я мог бы и воздержаться, но если она примет мой отказ близко к сердцу и заболеет, то вина падет на меня…
— Ха-ха-ха, и будешь ты без вины виноватым!
Лишь один хозяин отнесся к словам Кангэцу серьезно.
— Что за глупости! Ведь у такой тупицы дочь должна быть абсолютным ничтожеством! Подумать только, пришла первый раз в дом и давай налетать на хозяина. Спесь из нее так и прет, — выпалил он, задыхаясь от злости. За забором снова послышался дружный хохот. Потом один закричал: «Оболтус спесивый!» «Не хочешь ли переехать в дом побольше!» — подхватил другой. Третий во всю глотку заорал: «Я тебе очень сочувствую, но сколько бы ты ни пыжился, ты всего-навсего жалкий трус!»
Хозяин вышел на галерею и заорал голосом, не уступающим по силе голосу противника:
— Прекратить шум! Остановились нарочно у самого забора…
— Ха-ха-ха, дикий чай, дикий чай! — тут же посыпался на него град оскорблений.
Хозяин, взбешенный такой наглостью, схватил трость и выскочил на улицу. «Вот здорово! Давай, давай!» — захлопал в ладоши Мэйтэй. Кангэцу только ухмылялся, покручивая шнурок своего хаори. Через отверстие в заборе я проник на улицу и оказался рядом с хозяином, который со скучающим видом стоял, опершись на трость. На улице не было ни души.

Оставьте комментарий